Мы проводили вечер на даче у княгини Д.
    Разговор коснулся как-то до m-me de Staël#. Барон Дальберг на дурном французском языке очень дурно рассказал известный анекдот: вопрос ее Бонапарту, кого почитает он первою женщиною в свете, и забавный его ответ: «Ту, которая народила более детей» («Celle qui a fait le plus d’enfants»).
    – Какая славная эпиграмма! – заметил один из гостей.
    – И поделом ей! – сказала одна дама. – Как можно так неловко напрашиваться на комплименты?
    – А мне так кажется, – сказал Сорохтин, дремавший в Гамбсовых креслах*,– мне так кажется, что ни m-me de Staël не думала о мадригале, ни Наполеон об эпиграмме. Одна сделала вопрос из единого любопытства, очень понятного; а Наполеон буквально выразил настоящее свое мнение. Но вы не верите простодушию гениев.
    Гости начали спорить, а Сорохтин задремал опять.
    – Однако в самом деле, – сказала хозяйка, – кого почитаете вы первою женщиною в свете?
    – Берегитесь: вы напрашиваетесь на комплименты…
    – Нет, шутки в сторону…
    Тут пошли толки: иные называли m-me de Staël, другие Орлеанскую деву, третьи Елисавету, английскую королеву, m-me de Maintenon*, m-me Roland*# и проч…
    Молодой человек, стоявший у камина (потому что в Петербурге камин никогда не лишнее), в первый раз вмешался в разговор.
    – Для меня, – сказал он, – женщина самая удивительная – Клеопатра.
    – Клеопатра? – сказали гости, – да, конечно… однако почему ж?
    – Есть черта в ее жизни, которая так врезалась в мое воображение, что не могу взглянуть почти ни на одну женщину, чтоб тотчас не подумать о Клеопатре.
    – Что ж это за черта? – спросила хозяйка, – расскажите.
    – Не могу; мудрено рассказать.
    – А что? разве неблагопристойно?
    – Да, как почти всё, что живо рисует ужасные нравы древности.
    – Ах! расскажите, расскажите.
    – Ах, нет, не рассказывайте, – перервала Вольская, вдова по разводу, опустив чопорно огненные свои глаза.
    – Полноте, – вскричала хозяйка с нетерпением. – Qui est-ce donc que l’on trompe ici*?# Вчера мы смотрели Antony#, а вон там y меня на камине валяется La Physiologie du mariage*#. Неблагопристойно! Нашли чем нас пугать! Перестаньте нас морочить, Алексей Иваныч! Вы не журналист. Расскажите просто, что знаете про Клеопатру, однако… будьте благопристойны, если можно…
    Все засмеялись.
    – Ей-богу, – сказал молодой человек, – я робею: я стал стыдлив, как ценсура. Ну, так и быть…
    Надобно знать, что в числе латинских историков есть некто Аврелий Виктор, о котором, вероятно, вы никогда не слыхивали.
    – Aurelius Victor? – прервал Вершнев, который учился некогда у езуитов*,– Аврелий Виктор, писатель IV столетия. Сочинения его приписываются Корнелию Непоту и даже Светонию; он написал книгу de Viris illustribus – о знаменитых мужах города Рима, знаю…
    – Точно так, – продолжал Алексей Иваныч, – книжонка его довольно ничтожна, но в ней находится то сказание о Клеопатре, которое так меня поразило. И, что замечательно, в этом месте сухой и скучный Аврелий Виктор силою выражения равняется Тациту: Наес tantae libidinis fuit ut saepe prostituerit; tantae pulchritudinis ut multi noctem illius morte emerint…#
    – Прекрасно! – воскликнул Вершнев. – Это напоминает мне Саллюстия – помните? Tantae…
    – Что же это, господа? – сказала хозяйка, – уж вы изволите разговаривать по-латыни! Как это для нас весело! Скажите, что значит ваша латинская фраза?
    – Дело в том, что Клеопатра торговала своею красотою и что многие купили ее ночи ценою своей жизни…
    – Какой ужас! – сказали дамы, – что же вы тут нашли удивительного?
    – Как что? Кажется мне, Клеопатра была не пошлая кокетка и ценила себя не дешево. Я предлагал ** сделать из этого поэму, он было и начал, да бросил.
    – И хорошо сделал.
    – Что ж из этого хотел он извлечь? Какая тут главная идея – не помните ли?
    – Он начинает описанием пиршества в садах царицы египетской.
* * *
    Темная, знойная ночь объемлет африканское небо; Александрия заснула; ее стоны утихли, дома померкли. Дальний Фарос горит уединенно в ее широкой пристани, как лампада в изголовье спящей красавицы.
* * *
    Светлы и шумны чертоги Птоломеевы: Клеопатра угощает своих друзей; стол обставлен костяными ложами; триста юношей служат гостям, триста дев разносят им амфоры, полные греческих вин; триста черных евнухов надзирают над ними безмолвно.
* * *
    Порфирная колоннада, открытая с юга и севера, ожидает дуновения Эвра; но воздух недвижим – огненные языки светильников горят недвижно; дым курильниц возносится прямо недвижною струею; море, как зеркало, лежит недвижно у розовых ступеней полукруглого крыльца. Сторожевые сфинксы в нем отразили свои золоченые когти и гранитные хвосты… только звуки кифары и флейты потрясают огни, воздух и море.
* * *
    Вдруг царица задумалась и грустно поникла дивною головою; светлый пир омрачился ее грустию, как солнце омрачается облаком.
    О чем она грустит?
 
Зачем печаль ее гнетет?
Чего еще недостает
Египта древнего царице?
В своей блистательной столице,
Толпой рабов охранена,
Спокойно властвует она.
Покорны ей земные боги,
Полны чудес ее чертоги.
Горит ли африканский день,
Свежеет ли ночная тень,
Всечасно роскошь и искусства
Ей тешат дремлющие чувства,
Все земли, волны всех морей
Как дань несут наряды ей,
Она беспечно их меняет,
То в блеске яхонтов сияет,
То избирает тирских жен
Покров и пурпурный хитон,
То по водам седого Нила
Под тенью пышного ветрила
В своей триреме золотой
Плывет Кипридою младой.
Всечасно пред ее глазами
Пиры сменяются пирами,
И кто постиг в душе своей
Все таинства ее ночей?..
 
 
Вотще! В ней сердце глухо страждет,
Оно утех безвестных жаждет –
Утомлена, пресыщена,
Больна бесчувствием она…
 
    Клеопатра пробуждается от задумчивости.
 
И пир утих и будто дремлет,
Но вновь она чело подъемлет,
Надменный взор ее горит,
Она с улыбкой говорит:
В моей любви для вас блаженство?
Внемлите ж вы моим словам;
Могу забыть я неравенство,
Возможно, счастье будет вам.
Я вызываю: кто приступит?
Свои я ночи продаю,
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?
. . . . . . . . . .
 
    – Этот предмет должно бы доставить маркизе Жорж Занд, такой же бесстыднице, как и ваша Клеопатра. Она ваш египетский анекдот переделала бы на нынешние нравы.
    – Невозможно. Не было бы никакого правдоподобия. Этот анекдот совершенно древний; таковой торг нынче несбыточен, как сооружение пирамид.
    – Отчего же несбыточен? Неужто между нынешними женщинами не найдется ни одной, которая захотела бы испытать на самом деле справедливость того, что твердят ей поминутно: что любовь ее была бы дороже им жизни.
    – Положим, это и любопытно было бы узнать. Но каким образом можно сделать это ученое испытание? Клеопатра имела всевозможные способы заставить должников своих расплатиться. А мы? Конечно: ведь нельзя же такие условия написать на гербовой бумаге и засвидетельствовать в гражданской палате.
    – Можно в таком случае положиться на честное слово.
    – Как это?
    – Женщина может взять с любовника его честное слово, что на другой день он застрелится.
    – А он на другой день уедет в чужие края, а она останется в дурах.
    – Да, если он согласится остаться навек бесчестным в глазах той, которую любит. Да и самое условие неужели так тяжело? Разве жизнь уж такое сокровище, что ее ценою жаль и счастия купить? Посудите сами: первый шалун, которого я презираю, скажет обо мне слово, которое не может мне повредить никаким образом, и я подставляю лоб под его пулю. Я не имею права отказать в этом удовольствии первому забияке, которому вздумается испытать мое хладнокровие. И я стану трусить, когда дело идет о моем блаженстве? Что жизнь, если она отравлена унынием, пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения ее истощены?
    – Неужели вы в состоянии заключить такое условие?..
    В эту минуту Вольская, которая во всё время сидела молча, опустив глаза, быстро устремила их на Алексея Иваныча.
    – Я про себя не говорю. Но человек, истинно влюбленный, конечно не усумнится ни на одну минуту…
    – Как! Даже для такой женщины, которая бы вас не любила? (А та, которая согласилась бы на ваше предложение, уж верно б вас не любила.) Одна мысль о таком зверстве должна уничтожить самую безумную страсть…
    – Нет, я в ее согласии видел бы одну только пылкость воображения. А что касается до взаимной любви… то я ее не требую: если я люблю, какое тебе дело?..
    – Перестаньте – бог знает что вы говорите. – Так вот чего вы не хотели рассказать –
    . . . . . . . . . .
    Молодая графиня К., кругленькая дурнушка, постаралась придать важное выражение своему носу, похожему на луковицу, воткнутую в репу, и сказала:
    – Есть и нынче женщины, которые ценят себя подороже…
    Муж ее, польский граф, женившийся по расчету (говорят, ошибочному), потупил глаза и выпил свою чашку чаю.
    – Что вы под этим разумеете, графиня? – спросил молодой человек, с трудом удерживая улыбку.
    – Я разумею, – отвечала графиня К., – что женщина, которая уважает себя, которая уважает… – Тут она запуталась; Вершнев подоспел ей на помощь.
    – Вы думаете, что женщина, которая себя уважает, не хочет смерти грешнику – не так ли?
    . . . . . . . . . .
    Разговор переменился.
    Алексей Иваныч сел подле Вольской, наклонился, будто рассматривал ее работу, и сказал ей вполголоса:
    – Что вы думаете об условии Клеопатры?
    Вольская молчала. Алексей Иваныч повторил свой вопрос.
    – Что вам сказать? И нынче иная женщина дорого себя ценит. Но мужчины 19-го столетия слишком хладнокровны, благоразумны, чтоб заключить такие условия.
    – Вы думаете, – сказал Алексей Иваныч голосом, вдруг изменившимся, – вы думаете, что в наше время, в Петербурге, здесь, найдется женщина, которая будет иметь довольно гордости, довольно силы душевной, чтоб предписать любовнику условия Клеопатры?..
    – Думаю, даже уверена.
    – Вы не обманываете меня? Подумайте, это было бы слишком жестоко, более жестоко, нежели самое условие…
    Вольская взглянула на него огненными пронзительными глазами и произнесла твердым голосом: Нет.
    Алексей Иваныч встал и тотчас исчез.

Добавить комментарий